В пологе стало жарко. Женщины откинули комбинезоны, мужчины стянули кукашки и остались полунагие. Этот чукотский обычай ушел в прошлое в современных приморских селениях, где чукчи живут в домах. Здесь же, в стойбище, затерянном в неприступных горах, иначе и не поступишь. Ведь у пастухов Тальвавтына не было ни рубашек, ни платьев, меховая одежда надевалась, как у предков, на голое тело.

Пришлось стянуть свою лыжную куртку и остаться в сорочке, потемневшей от копоти. Было ли это приличнее первозданной наготы — не знаю. Я старался не смотреть на смуглую фигурку Геутваль, точно вылитую из бронзы Майолем. Никто не замечал моего смущения.

Завязалась оживленная беседа. Выбирая простейшие обороты чукотской речи, я рассказывал о новых поселках на побережье Чукотки, где чукчи живут в домах с электрическим светом, молодые люди учатся; те, кто честно трудится, покупают па факториях вот такие же продукты, а стада оленей принадлежат не одному чело-зеку, а всем.

Гырюлькай слушал печально, опустив голову, Геутваль и Тынетэгин жадно, с загоревшимися глазами. Я спросил старика, почему так бедно они живут, хоть и пасут огромные оленьи табуны Тальвавтына. Все притихли, старик долго молчал и наконец ответил:

— Маленький люди мы… нет у нас оленей, большой человек Тальвавтып — не сосчитаешь у него табуны. Много ему должны — до смерти не отдать!

— Сгинь, сгинь он совсем, — выпалила Геутваль, зыркнув глазами. — Тальвавтып злой, богатый, хитрый, мак лисица…

— Геутваль… — кивнул Гырюлькай на дочь, — Тальвавтып четвертой женой хочет брать, все равно силой— ничего нам не дает: чаю, табака, мяса. Три дня назад говорил: не пойдет охотой — «помощники», как дикую сыщицу, арканами свяжут. Возьмут вместо долгов к нему в ярангу.